February 4, 2018

December 26, 2017

Please reload

Недавние статьи

Сон в летнюю ночь перед Рождеством

 

 

Дорогой единомышленник Жирафа,

Сердечно приветствую тебя из оперного дома Штутгарта.

Я посетил здесь спектакль «Гензель и Гретель».

Это было чудесно! Тебе это представление также наверняка понравится.

Подробнее об этом ты можешь прочитать в интернете на

 www.oper-stuttgart.de/spielplan 

 

С Новым годом и Рождеством тебя!

 

С искренними пожеланиями,

Влад Тарнопольский

 

 

PS, или для начала

«Гензель и Гретель» традиционно считается главной немецкой рождественской сказкой. Оперу композитора Энгельберта Хумпердинка о том, как одной летней ночью дети спаслись из дома злой волшебницы, в эти дни можно услышать больше чем в половине оперных театров Германии.

Постановки «Гензеля и Гретель» находятся больше в фокусе внимания молодых родителей, нежели профессиональных музыкантов и театралов; в новогодне-семейном ракурсе они обычно и рассматриваются («жалеешь, что ребенок уже вырос, а внуков ещё нет» - написала о другой недавней версии «Гензеля» Екатерина Бирюкова).

 

В нынешнем году из нескольких десятков постановок самыми ожидаемыми были спектакли Ахима Фрайера в берлинской Штаатсопер и Кирилла Серебренникова в Штутгарте. Спектакль Фрайера стал первой премьерой на исторической берлинской сцене после её многолетней реконструции; этим он и был важен в первую очередь. Спектакль безупречный, но замкнутый в себе: границы рождественской сказки он под сомнение не ставит; узнаваемую эстетику Фрайера не нарушает.

 

Штутгартская же постановка привлекла внимание во многом из-за отнюдь не рождественской истории вокруг её автора; но она интересна вовсе не этим.

 

Здесь очень хочется избежать принципа «похвалы вопреки». Скажем, если какая-то группа «знающих как оно на самом деле надо» депутатов призывает запретить «Сон в летнюю ночь» Бриттена – это говорит о спектакле скорее хорошо, но не делает его автоматически лучшим спектаклем сезона. Так и «Гензель и Гретель» Хумпердинка в прочтении Кирилла Серебренникова является предметом этой статьи вовсе не потому, что «сейчас важно об этом писать», а потому что эта постановка сама по себе оказалась для автора текста одним из главных театральных впечатлений последнего времени.

 

Это одновременно остросоциальная опера, детская музыкальная сказка, полнометражный игровой фильм, полнометражный документальный фильм, сценический концерт, акциональное действо – а в целом мультижанровый work-in-progress. Находись в зале Хайнер Гёббельс, он бы обязательно назвал такой спектакль замечательным примером «театра меняющихся иерархий».

 

концертное/театральное

Оркестр Штутгартской оперы под управлением Георга Фритча находится на сцене. Впереди – высоко – висит большой экран, на котором на протяжение практически всего спектакля показывают фильм Кирилла Серебренникова. На самой авансцене – шесть певцов, исполняющие свои партии когда в режиссёрски оформленном, когда в подчёркнуто концертном варианте.

 

детское/взрослое

Иногда бывает, что хорошо сделанный детский спектакль может быть интересен и взрослым. Но куда реже – чтобы абсолютно взрослый спектакль с удовольствием могли смотреть маленькие дети. (Кстати, даже идёт не блоком в декабре, как во всех остальных театрах, а с октября и далее на протяжение всего сезона в репертуарном режиме).

Сюжет, выстроенный Серебренниковым, абсолютно «обволакивает» классическую версию братьев Гримм/Хумпердинка: там персонажи сказки заблудились в летнем ночном лесу и в конце возвратились домой; здесь герои фильма – дети из Руанды – на почтовом самолёте случайно прилетели в Штутгарт, а в финале захотели и смогли вернуться в Руанду. Вся фабула обретает совершенно иные коннотации, но и сказка по-прежнему остаётся сказкой.

 

документальное/игровое

Сюжетная линия лишь ненавязчиво вплетается в стопроцентно документальные кадры повседневной жизни в Руанде – от домашнего обихода и видов близлежащих улиц до детских игр и коллективных обрядов. Снимая настоящих детей, брата и сестру, в их подлинных бытовых условиях, Серебренников пытается провести своего рода этнографическую экспедицию в плаще-невидимке. От персонажей фильма требуется лишь максимально естественное поведение; и в итоге на протяжение всего фильма тебя ни на секунду не посещает мысль, будто кто-то «актёрствовал» на камеру.

Этот режиссёрский метод – микрохирургического вмешательства в подлинную реальность – в чём-то перекликается с «Я тебя не люблю» Костомарова/Растрогуева и особенно с «Почтальоном Тряпицыным» Кончаловского. Такие сюжеты и в кино единичны, а в опере подобного, пожалуй, не бывало.

Едва ли не главное вмешательство – Серебренников просит детей поиграть в привычные уличные игры именно на том пустыре, который ближе всего к аэропортовской площадке; чтобы переход к следующей части в Штутгарте был сюжетно связным.

 

сказочное/реальное

Гензель и Гретель из Руанды, внезапно оказавшиеся в аэропорту Штутгарта – это и машина времени из фантастических фильмов; и советские граждане, в 1980-е впервые прилетевшие из СССР в капиталистический немецкий аэропорт; и сюрреалистический опыт (особенно есть воспринимать сюжет с позиции правдоподобия), и достойный лучших выставок современного искусства остросоциальный видеоарт.

Оператору остаётся лишь запечатлеть поведение реальных людей, оказавшихся в реальных условиях, но помещённых туда искусственным способом.

 

фильм/опера

Серебренников переворачивает традиционные отношения оперы и видео – так, что на фоне этого спектакля глубоко архаичными кажутся не только классические фильмы-оперы, но и многие современные постановки с использованием видеопроекций и онлайн-трансляций.

Самое главное – здесь мы имеем дело не с музыкой к фильму. «Десять секунд музыку повеселее, дальше семь секунд замедление…» – из-за такого рода указаний многие композиторы свою работу что в кино, что в драматических спектаклях называют «халтурой» (в значении: второстепенная подработка, не истинно композиторская деятельность).

Но фильм Серебренникова, снятый к уже написанной музыке, – и сам вовсе не приложение, не заполняющие время движущиеся картинки. Режиссёр выстраивает визуальный ряд, который живёт по своим законам, не членится строго вослед музыке на номера и разделы. Но в конечном счёте это делает оперу ещё более цельной – благодаря видеоряду музыка преодолевает «квадраты» собственной же номерной структуры. В итоге музыка Хумпердинка (поствагнеровская; но не перезревшая, а, наоборот, менее пресыщенная) – к тому же, не из оркестровой ямы, а прямо со сцены – буквально разливается по залу.

 

музыка/сюжет

Поразительно, что всё это многоплановое и мультижанровое варево совершенно не противоречит музыкальной ткани партитуры (хотя умозрительно-литературным подходом к композиторскому тексту часто грешат и куда более опытные в опере режиссёры, чем Серебренников). При всех многочисленных внешних отклонениях от канона этой оперы, никаких сущностных расхождений на самом деле нет. И в общей канве, и в каждый конкретный момент эмоциональное состояние персонажей и их внутренняя мотивация что у Хумпердинка, что у Серебренникова одинаковы.

В тот момент, когда по сюжету сказки дети растерянно озираются в лесу – герои постановки неуверенно оглядываются в штутгартском аэропорту, натыкаясь на прозрачнейшее стекло при попытке вытянуть руки к небу. Когда у Хумпердинка они пытаются сориентироваться в лесу, у Серебренникова – пробуют определить своё местоположение на карте Штутгарта. Когда гриммовские Гензель и Гретель находят в лесу пряничный домик злой волшебницы – брат и сестра из Руанды с восторженным испугом разглядывают прилавки магазина пряников в центре Штутгарта. Излишне говорить, что при всех этих прямых психологически-ситуационных рифмах музыка Хумпердинка словно к этому спектаклю и написана.

 

work-in-progress/акциональное действо

Нынешний вариант спектакля – больше чем полуготовность; однако фильм завершён не полностью, часть сцен не поставлена, костюмы не утверждены. Тем не менее, в отсутствии режиссёра Штутгартская опера не стала отменять премьеру. Безусловно, в первую очередь – из солидарности, но также и потому, что это стало для них необычайным творческим вызовом. Разумеется, никто не взял на себя право «латать дыры» самостоятельно, напротив – интендант театра и труппа решили тематизировать сложившуюся экстраординарную ситуацию.

 

Ситуация вокруг Серебренникова отражена в постановке; однако этот мотив никогда не выходит на первый план. Скажем, если на сцене появляется хор, то у одного из хористов можно увидеть надпись на майке «Free Kirill». Но внимание на этом никак специально не акцентируется, опера идёт своим чередом.

Ближе к концу, когда заканчиваются те кадры фильма, что Серебренников успел домонтировать сам, действие и музыка буквально на несколько секунд останавливаются – ровно на столько, чтобы певцы успели задать вопрос в зал: «Что же нам делать? Опера ещё не закончилась, а режиссёра у нас теперь нет». Эта секундная заминка – не политический манифест, но своеобразная отбивка, маркирующая начало неавторизованных сцен.

 

Зато за пределами сцены ситуация обсуждается максимально активно. Каждому показу предшествует дневная дискуссия о фигуре Серебренникова и культурной ситуации в России. До спектакля – вступительное слово в фойе, после – встреча с драматургом постановки. Также в театре проходит фотовыставка, посвящённая истории успеха Серебренникова в России. Одна из фотографий – стихийный сбор защитников театра в день первых допросов и обысков. На входе в театр висит большой баннер «Free Kirill», такие же баннеры театр расклеил на своих афишных площадях по всему городу. Задержание режиссёра, безусловно, стало главной темой для Штутгартской оперы, которая в прошлом сезоне была признана Театром года по версии журнала Opernwelt.

 

театр меняющихся иерархий

Согласно определению Хайнера Гёббельса, в театре меняющихся иерархий объектами внимания могут становится различные параметры спектакля: то игра актёра, то действия работника сцены, раздвигающего декорации, то само сценическое оформление, то видеопроекция или же звуковая дорожка – и всё это в рамках одного спектакля.

В «Гензеле и Гретель» Штутгартской оперы так и происходит – мы то слушаем красивую рождественскую музыку Хумпердинка, то сопереживаем заблудившимся детям, то вспоминаем о ситуации с режиссёром, то изучаем африканские обряды, то неожиданным образом понимаем, что для руандских «детей природы» донельзя урбанизированный Штутгарт немногим лучше дома злой волшебницы… 

 

В «театре меняющихся иерархий», если он не имеет единоличного автора (как в случае со спектаклями Гёббельса), довольно трудно определить, «кто важнее». Даже Серебренников, не имевший возможности выпустить спектакль лично и потому полностью подписаться под его текущей версией, деликатно указан в буклете как «режиссёр фильма»; а графа «режиссёр спектакля» в нём отсутствует вовсе. 

Не стану перечислять всех соавторов постановки, но всё-таки не могу не назвать двух человек – невероятного кинооператора Дениса Клебеева, глазами которого мы видим на экране жизнь и приключения руандских Гретель и Гензеля, а также шеф-драматурга Штутгартской оперы и известного режиссёра Серджо Морабито, который, судя по всему, был одним из главных инициаторов «спектакля в ответ на отсутствие самого постановщика» и дискуссионной программы.

 

Как очевидно из вышесказанного, основную тему этой постановки точно определить невозможно (как это часто и бывает с непростыми детскими сказками). В начале года Серебренников говорил, что этот спектакль будет поднимать проблему бедности. С другой стороны, в нём затрагиваюися вопросы взаимодействия культур и со свойственной Германии самокритичной рефлексией они решаются не в пользу Европы: из самого благополучного региона самой стабильной европейской страны дети предпочитают вернуться к своему образу жизни в Руанде. 

 

И если попробовать всё подытожить в объёме одного твита, то получится примерно так:

«Согласно сюжету оперы, которую поставил Серебренников в Штутгарте, злая волшебница удерживает главных героев у себя дома под арестом. Но в финале герои должны освободиться и превратить её в пряник». Очень новогодняя история!

Share on Facebook
Please reload

Мы в соцсетях
  • Facebook Basic Square