February 4, 2018

December 26, 2017

Please reload

Недавние статьи

РОЖДЕНИЕ БИОТЕАТРА, КОТОРЫЙ ЗАКРЫВАЕТСЯ

 

 

Идейный редактор Жирафа Аня Жук поговорила с режиссером и рэпером Васей Березиным о созданном им театре на Винзаводе и о готовящихся премьерах будущего сезона.

 

 

Мне рассказали, что у тебя театр открывается? Расскажи.

 

Ой, это долгая история. И театр у нас, который не открывается, а - закрывается.

 

Он так называется?

 

Да, “театр, который закрывается”.

Я ведь все время говорю, что я традиционный режиссер. Что я не современный. Академический. И ничего не получается! Но я пытаюсь это сделать.

 

А какие ты усилия прикладываешь? Ставишь перед собой актера и говоришь: вот - четвертая стена.

 

Да, именно так! Хотя нет, я все же стараюсь избегать различной советской терминологии. Просто мне нравится занавес, какие-то другие вещи, связанные с театральным пространством. Каменькович же меня учил, а он - достаточно консервативен. Хотя в нем, безусловно, есть современность. И он понимает ее. Я его очень боюсь.

 

До сих пор?

 

Да, до сих пор. И буду бояться всегда. Наверное, есть у меня всего две вещи такие в жизни: собаки и он.

 

То есть четвертой стены не боишься?

 

Не боюсь! Каменьковича боюсь. Собираюсь ему позвонить - несколько дней готовлюсь. Потом собираюсь с силами, бледнею, звоню - он берет трубку и говорит - нет времени, перезвоню. Потом как-то надо прожить мучительные часы ожидания разговора!

 

Я помню, когда мы учились, говорили, что ты живешь как отшельник - на улице. Расскажи - это были условия жизни или какой-то принципиальный жест?

 

Для меня это было принципиально. Я тогда смотрел на спектакли четвертого курса и понимал, что ГИТИС превращается в инкубатор. Все было одинаково. Я хотел быть другим. Мне нравилось, что Някрошюс ходил босиком - я тоже ходил босиком по улицам. Жил на улице, болел чесоткой. Все это было лучше страха оказаться в инкубаторе. Мы давно живем в реальности, где Бога можно потрогать руками, и все, что происходило в ГИТИСе, мне казалось чуждым. Мне не хватало города. Не хватало образной системы, не хватало возможности понимания того, что все можно сделать иначе. Я не хотел существовать в инкубаторе и быть очередным выпускником Каменьковича.

 

Ты почувствовал грань: был студентом, и - режиссером. Или это все единый процесс?

 

Думаю, чувствую. По-хорошему, наверное, да. Но всегда стараюсь время вернуть, говорю себе: я же еще студент.

 

Для чего? Чувствовать прогресс или чтобы не оторваться от авторитетов? Почему ты боишься Каменьковича?

 

Думаю, потому что я часто опираюсь на него. Примерно так: я знаю, что вот так ему точно не понравится. И делаю специально именно так!

 

Ах, вот, ты его и боишься!

 

Но я же уже не студент! - Ха-ха. Я знаю, что он орал бы, что он ничего не понимает. Да, поэтому и боюсь, и потом - он мой Мастер. И это нормально -  бояться Мастера!

 

Быть в тонусе?

 

Да, когда боишься - другое ощущение.

 

Это же такая гончаровская еще история..

 

Я хотел как раз сказать, что мой любимый мастер - Андрей Гончаров.

 

Я писала дипломную работу про него, исследовала режфак, и как факультет сейчас связан генетически со студиями Станиславского и Сулержицкого. И пришла к выводу, что как раз тот тонус, который был в начале века от открытия режиссерского театра, Гончаров хотел в процессе обучения вернуть именно вот этим его знаменитым ором! Увлекать - через тонус, через страх. Вселять дисциплину…

 

Да! У всех, кто учился у Гончарова - одни и те же интонации. И даже я, работая с актерами, те же самые интонации использую. К примеру, Каменькович - совсем другой человек. Он добрый, обаятельный, но он постоянно кричит! И я же вижу - что кричит в нем Гончаров! И получается, что и мой мастер - Гончаров.

 

 

 

А ты кричишь на актеров?

 

Кричу, ужасно кричу. Не всегда. Иногда я абсолютно спокоен. А иногда ору.

 

Для тебя важна работа с актером?

 

На самом деле, я дико подключаюсь к артистам. Мне все говорят - не подключайся настолько!. А я не могу. До безумства. Переживаю все время за артистов. Подхожу, на них смотрю, если не получается что-то - сажусь, разбираюсь. Узнаю, как сделать лучше. Если мы не сходимся на репетиции, я вдруг понимаю - что я не могу этого человека потерять. Просто не могу сейчас, иначе я его потом вообще потеряю, и мне так грустно становится. Подключаюсь, решаю вопрос - а потом ору!

 

Как дела у Трансформатора.DOC?

 

Развивается.

 

Ты внутри проекта?

 

Да, я если берусь, то стараюсь доводить до ума. Там идут мои спектакли. Еще я хочу сейчас перенести туда один проект. Мы собрали в ноябре группу “Институт Факт” - где нас всего около 120 художников.

 

В какой форме существует проект, что ты там делаешь?

 

Это свободно управляющийся институт, такое кишение художников. Сейчас мы будем сдавать сессию. Я выступаю там в роли коучера. Делаю так: говорю им: “Ребята, не волнуйтесь, все окей, вы классные, вы круто рисуете, ребят. Мне до вас далеко - давайте делать выставки!”

 

Мотивируешь?

 

Да! и они это делают! Безумно интересные ребята.

 

А кто собрал их?

 

Я собрал.

 

На какой базе?

 

Есть такой странный центр Арт-Павелецкий. Я так и не понял, чем они занимаются. Они сначала нас приняли - потом выгнали, этим обидели. Не имейте с ними дела!

 

Что вы делаете?

 

Мы собираемся, обсуждаем проблемы современного искусства. Главное, что мы хотим поменять - это начать продавать искусство по современным принципиально другим технологиям - за виртуальную валюту. Потому что, я думаю, что смыслы, которые вкладывает художник в картину или другое произведение - могут исчисляться только той невидимой валютой, которая сейчас называется биткоин.

 

Допустим, человек первый раз услышал это слово. Объясни, что это за такой процесс, что он значит?

 

Создан компьютер, который перерабатывает информацию. Подсчитывает уровень интеллектуальной собственности в произведении. Когда художник рисует линию, он создает не просто линию, которую можно потрогать, но еще он вкладывает определенные мысли в эту линию. И вот эти мысли - что-то стоят.

 

Такая реновация в продаже искусства?

 

Да!

 

На какой вы сейчас площадке с Институтом Факт?

 

Сейчас мы в разных заброшенных зданиях. Иногда базируемся на Винзаводе, сейчас у меня будет в этом сезоне там три премьеры.

 

Я вначале нашего разговора тебя спрашивала про твой театр - я слышала, как раз то, что он открывается на Винзаводе. Это он? Бинарный театр!

Это все же открытие чего-то нового или просто продолжение твоей режиссерской линии?

 

Думаю, второе. И я не хочу делать никакого громкого открытия, мы уже играли там спектакли.

 

Театр как-то называется?

 

Для меня не важно название. Есть слова, которые мне нравятся. Мне нравится Биотеатр. Этот театр принципиально отличается, к примеру, от Электротеатра. Тут идет работа с другими кодами. С биологической, генетической составляющими жизни. Бинарный, он же двойной. Ведь театр сам по себе подразумевает двойственность, тройственность…и так далее. Мне нужно было прилагательное, которое отражает эту специфику деления. И вот получается Бинарный Биотеатр.

 

Расскажи про три премьеры, что у тебя выйдет на Винзаводе в твоем Бинарном Биотеатре?

 

Первая: “Мармур”. Этот спектакль я делаю вместе с Сергеем Муравьевым. Начинали мы его в лаборатории у Богомолова. Мы делаем его дальше. И почти готовы к выпуску.

 

На основе какой драматургии?

 

Это Достоевский. На основе истории Мармеладова. Мы всю эту  историю из романа “Преступление и наказание” вытащили, переделали. Наш сценарист Илья Гущин написал нам текст. История небольшая, современная, больше - музыкальная. Спектакль напоминает концерт и идет не больше часа.

 

Есть вторая история: так я и не понял, почему нас потянуло на все это. Мы делаем спектакль по “Шоа” - документальному фильму по материалам об Освенциме. Начинали мы со смеха. Мы все много смеялись... и потом оказались все в слезах. Сидели и рыдали.

 

Да, это развитие внутри воспринимаемого процесса.

 

Начинали как “Шарли Эбдо”. Мы же живые, нам надо веселиться ! А потом сели и заплакали. Это история тусовщиков, которые решили поговорить о Шоа. Мое убеждение, что в войне нет победителей и проигравших. Для меня есть факт убитых людей. Погибших людей. Мертвых людей. “Шоа” на иврите - это “катастрофа”. И вокруг меня как будто есть призраки этих людей - мне с детства снится война. Вообще не понятно почему! Я просто вижу этих призраков вокруг себя.

 

Про что у вас получается эта история?

 

Это история про пару человек из десяти миллионов, которые выжили. То есть о людях с таким необычайным везением. История людей, которые прошли Освенцим и через тридцать лет говорят о нем.

 

То есть первоначальный смех был такой своеобразной защитой?

 

Да, конечно. Ведь у каждого была своя реакция - у кого-то ненависть ко всему этому, у кого-то еще что-то. Ведь спектакль - лишь как условие. Там нет надуманного, там ребята играют себя. Это тусовка, куда люди приходят и общаются.

 

С кем общаются актеры?

 

Больше между собой, чем с собой.

 

Кто у тебя в этом спектакле задействован?

 

Маша Карпова, Никита Щетинин, Алексей Какорин из Ленкома, Лера Куликова из Маяковки, Куку - индус и диджей. Девочка у меня одна есть, которая не имеет образования - пришла на кастинг и поразила меня. Куку тоже без образования, просто индус и прикольный тип. Нас 12 человек, будет идти спектакль около трех часов.

 

Как будет организовано видео?

 

Да везде будут просто натыканы камеры. Тут видео - тоже как условие. Наша задача - просто поговорить с призраками.

 

А третий спектакль?

 

Опера “Евангелие от Луки”.

 

Неплохая трилогия: Достоевский, док об Освенциме и Евангелие от Луки!

 

Опера выйдет в июле. Музыку мы делаем вместе с Лешей Кохановым и Машей Марченковой. У нас много вокалистов. Много оперных, они хорошо поют. Есть те, кто плохо поют - но красиво дышат, например!

 

Есть те, кто хорошо поют, но забывают дышать?

 

Да, разные варианты. С дыхательным рисунком для меня связан сюжет. Когда они дышат, они думают о войне в Сирии - для меня сейчас это все очень связанные вещи. Там все время война. Она все время начинается, возобновляется. Я не стесняюсь говорить, что я  верующий человек, я хожу в церковь, и мне хочется сейчас это делать, с этим материалом работать.

 

Так все же театр Васи Березина - Театр, который закрывается или Бинарный Биотеатр? Какое название?

 

С закрытием было связано название первоначально, это скорее афоризм. Это получилось по логике жизни, его все время закрывали, я все время открывал. И я заметил эту цикличность. И сейчас я все время его открываю и закрываю его сам! В спектакле “Уроды”, например… В этом спектакле все мои друзья, сумасшедшие фрики. И мы делаем что хотим.

 

Ты - Урод?

 

Ну конечно, там есть целая сцена, где я говорю, что я - урод.

 

Расскажи про масштаб этой темы для тебя - есть ли в этом желание выйти из рамок социума?

 

Я стараюсь делать спектакли, на которые можно потратить всю жизнь. На борьбу с фашизмом можно потратить всю жизнь, как и на войну с Сирией.

Мне трудно зачастую в традиционном театре. И иногда я отказываюсь на этапе договоренности с каким-то театром. Мне заранее пишут: “Вася, ты понимаешь, что у нас  репертуарный театр?” Я говорю: “Да, но вы со своей стороны понимаете, что мне нужны самые плохие артисты?”

 

Смешно!

 

Меня спрашивают: “А почему?” Я отвечаю: “Так будет лучше и вам, и мне”.

Я чувствую, что с ними я буду свободен, что с ними я могу пойти вместе в какое-то путешествие. Мне интересно, как они смеются надо мной, а я буду смеяться над ними. Такие актеры иногда ждали своей роли всю жизнь. У них такой запал! К семидесятилетнему возрасту такой актер выдает все! Потому что осталось жить, как один мой актер скромно говорит, всего лет двадцать. А главная роль у него была только в детстве! И у меня получается спектакль, который хотел появиться  всю жизнь.

 

 

 

 

 

 

Share on Facebook
Please reload

Мы в соцсетях
  • Facebook Basic Square