February 4, 2018

December 26, 2017

Please reload

Недавние статьи

я слышу музыку

29/12/2016

 

Это был ритуал, все в большом и неровном кругу с разными деревянными инструментами в руках пляшут и поют в рыжем ночном свете какой-то тусклой дымки - без общей музыки. Всех соединял ритм, все были - индейцы. И я. Я слушала ритм. Последний раз мне это снилось, кажется, в 19. В детстве я хорошо знала, что это воспоминание. И я в нем много о чем знала. Я ложилась на землю, прижималась к ней ухом и слушала. И Земля отвечала мне. Я знала, что мы все никому не принадлежим, только ей. Вот она: мать-природа, все мы ею порождены. Знания передавались мне от старших. Знания передавались всем в нашем роду.  Мне могли только их передать и помочь получить.  Но как их использовать - выбирал каждый. Как много времени  слушать - решал каждый. В этом и был мой выбор, мой дальнейший путь. С этого начинался наш общий путь, в котором каждый - один.

Я всегда знала - всю остальную информацию я получила. С этим воспоминанием я пришла.

 

За последний месяц я многое поняла про память. Можно даже сказать: я вспомнила.

Начиная с четырех с половиной лет я несколько раз в неделю посещала Гнесинскую музыкальную школу. По шесть часов в день играла на пианино. В том, что я научилась думать вместе с музыкой, у меня сомнений нет. То, что с уходом музыки из моей жизни все поменялось - я не успела в детстве отследить, но впоследствии поняла. Я только не знала, как восстановить себя. Как вспомнить, с чем же я на самом деле в душе научилась жить, кто я сегодня, а кто я - была тогда.

Все поменялось в десять лет: мой педагог после аварии пережила клиническую смерть. Потом мне сказали, что с ней все хорошо, я была с мамой у нее в гостях, и видела ее в последний раз. Мне рассказали, что  Марина Аркадьевна Копысова выйдет преподавать только, когда все ее ученики закончат обучение. Она считалась лучшим педагогом по фортепиано в Москве, и у нее было много учеников. Всю нагрузку Марина Аркадьевна взять не могла, однако кого-то выбрать тоже не решилась. У нее родилась внучка, и родные запретили ей какое-то время выходить на работу. Так закончилась моя история с педагогом, которая понимала меня настолько чутко, что увидев меня, нервную и совершенно не готовую к выступлению, она просто дотрагивалась до моей головы и говорила: “иди, играй!” Я это помню и мне много раз рассказывали: в этот момент я выходила на сцену и играла лучше многих и получала за это приз или хорошую оценку.  Больше я ничего не помню. Помню двух следующих мастеров, с которыми мне было скучно и уныло. Помню непрекращаемые нервы в школе, мучения, врачей, которые то и дело пытались определить, что у меня с нервной системой не так. В институте, на театроведческом, я хорошо поняла - через музыку у меня шел какой-то внутренний энергообмен, я не научилась жить без нее. И сейчас я периодически играю на фортепиано - да, но ничего не выходит.  И в голове играет одна и та же мысль: я не могу  вспомнить.

И тут я вспомнила. Я до конца не знаю, как это произошло. Мне сообщили, что мой мастер Наталья Сергеевна Пивоварова - попала в аварию, что не ясно её будущее, что ничего сейчас не ясно.

Помню, что приходили нехорошие вести, помню что Аня Шалашова написала: там не так все страшно, перелом ключицы, сотрясение головы. Что-то с позвоночником, жить будет. Я буду благодарна за это сообщение, наверное, всегда. (Потом выяснилось - перелом) Какая-то череда дел, новостей, людей, и я понимаю, что со мной что-то не так. Я не могу говорить с друзьями, во мне какой-то совсем другой спектр чувств. Я сходила в душ и поняла, что помню все свое детство.

И главное, что я помню - этот болевой шок. Когда один из самых родных духовно людей попал в катастрофу. И ты не знаешь что делать. Я вдруг поняла, что мне надо это мгновение прожить. Прожить, проболеть, прочувствовать. Я поняла, что в десять лет я не пережила это. Что в четыре с половиной года мне Бог дал человека, который ввел меня в духовный мир, научил держать руку и с верным нажимом дотрагиваться до клавиши - и потом забрал у меня его. И я не прожила это до конца.

Что сейчас он второй раз дал мне такого человека,  - и мне сейчас надо все очень хорошо воспринимать. Бог дал мне шанс вспомнить и прожить сегодняшний день до конца.

 

Я помню единственную лекцию, на которой я в ГИТИСе плакала. Это была история балета. Лекция о Спесивцевой, с трудом репетировавшей Жизель, потому что эта роль в буквальном смысле сводила ее с ума. Но она справлялась и много работала над ней. Это была любимая ее партия, и она мечтала танцевать ее. Потом она уехала на гастроли с Дягилевым и вскоре [1923] эмигрировала в Париж. В России начался другой режим, возвращаться было некуда. И в течение нескольких лет она окончательно лишилась рассудка. Произошло это после того, как она переплыла океан в Америку [начало 40-х], помню рассказ о том, как эмигрировавших унижали при процедуре досмотра при прибытии. Лектор сказала, что двадцать лет балерина прожила в психбольнице [1943-1963]и потом более или менее выздоровела, пришла в себя. И еще тридцать лет она жила в доме престарелых в Америке [в пансионе на ферме Толстовского фонда (Tolstoy Foundation)], следуя советам врачей о тихой и спокойной жизни. Я бы могла перепутать какие-то детали, но эти даты я помнила точно. Она умерла в начале сентября 1991 года. Помню, как мне пришла мысль о том,  что Спесивцева прожила такую долгую и мучительную жизнь, но  успела застать тот момент, когда в России рухнул режим, который свел ее с ума. Она еще застала август 1991 года. В августе 1991 года родилась я.

 

Всю мою короткую жизнь меня мучил один и тот же вопрос: возможна ли передача памяти о дореволюционной России до 1917. А объяснение, почему Спесивцева мучительно жила все эти годы у меня было только одно - она сохранила в себе эту память. И она успела оставить  свое восприятие жизни, не прервать эту человеческую линию памяти.

Я была благодарна ей. И оттого плакала. Я чувствовала, что благодаря ей - можно будет вспомнить. И теперь я знаю как. 2017 год для меня не будет восторженно-слепым воспоминанием перемен. Он будет для меня болевой точкой повторения,  в которой я - постараюсь вспомнить.

 

Это был ритуал, все в большом и неровном кругу с разными деревянными инструментами в руках пляшут и поют в рыжем ночном свете в какой-то тусклой дымке - без общей музыки. Всех соединял ритм, все были - индейцы. И я. Я слушала ритм. Последний раз мне это снилось, кажется, в 25. Я тогда много о чем знала. Я ложилась на землю, прижималась к ней ухом и слушала. И Земля отвечала мне. Я знала, что мы все никому не принадлежим, только ей. Вот она: мать-природа, все мы ею порождены. Знания передавались мне от старших. Знания передавались всем в нашем роду.  Мне могли помочь только их получить.  Но как их использовать - решал каждый. Как много слушать - решал каждый. В этом и был мой путь. С этого начинался тот путь, в котором каждый, и я - один.

Я знаю, что все остальное я - получила. Но с этим - я пришла.

 

В детстве мне было больно. Я боялась, что культуру индейцев невозможно восстановить. Я все время спрашивала это у папы.

Это воспоминание  - мое, я с ним пришла. Я пришла с памятью о том, что я найду того, кто мне верное знание передаст. Что мне нужен учитель. Благодаря ему я смогу вспомнить. Я знала, что я буду внимательно слушать. И, когда я научусь слушать, я услышу начало и своего пути.



 

Share on Facebook
Please reload

Мы в соцсетях
  • Facebook Basic Square